Колонна.

Колонна заворочалась, загудела. Хардеру показалось, что его внезапно окунули в ледяную ванну и тут же облили кипятком. Он слетел с лошади, съежился, ожидая нового взрыва. Но было тихо.
Колонна, наконец, двинулась дальше, оставив на тропе несколько убитых.
Из оврага вышел высокий человек в форме фашистского офицера.
—Гады! — выругался он по-русски и побрел вслед за колонной в некотором расстоянии от нее.
Глава тридцатая
Красивый молодой лейтенант с цветком любви и счастья на мундире сидел перед Головенеи и смотрел на землю. На все вопросы он отвечал молчанием.
—Ну и шут с тобой! — махнул рукой командир.— Расстрелять!
Офицера увели. Начался допрос рядового.
Пожилой солдат в мундире мышиного цвета, перетянутом широким ремнем с крупной свастикой и надписью на бляхе — «С нами бог», уныло переступал с ноги на ногу.
—Фамилия? — спросила у него Наталка.
—Кернер. Фриц Кернер! — быстро ответил солдат. Он рассказал все, что знал. Теперь уже не была
тайной и буква «X», стоящая в дневнике после слова «обер-лейтенант»: пленный назвал командира горно-стрелкового батальона Хардера. Ничего не утаил он и о своем взводном Пельцере. Сообщил, что солдаты не любят Пельцера за излишнюю придирчивость, как, впрочем, не любят и командира батальона.
Головеня посмотрел на большие мозолистые руки Кернера, на его сутулую фигуру и вдруг сказал:
—Можете идти.
Солдат недоуменно взглянул на русского офицера, но не тронулся с места. Офицер повторил свое приказание.
—Да иди же, чертов фриц! — подтолкнул Пруидзе немца к тропе.
Солдат все еще медлил. Ему казалось, что не успеет он сделать и десяти шагов, как вслед прогремит выстрел. Кернер своими глазами видел, как вот так же провожал пленного русского командир взвода Пельцер: тоже вывел на дорогу, сказал — иди, и выстрелил русскому солдату в спину. Так делают все офицеры...

Осмотревшись по сторонам.

Солдат без шапки, босый. «Снял, бедолага, чоботы,— подумал дед,— утонуть боялся. А того и не знал, что смерть на берегу поджидает...»
Дед проводил взглядом пленного и засеменил к воде: он же видел, что солдат плыл с винтовкой и выронил ее возле самой осоки. А немец, выходит, не заметил этого.
Осмотревшись по сторонам, дед подкатал штаны выше колен, вошел в воду и начал щупать дно граблями. Так и есть,— винтовка! Взял ее в руки, открыл затвор — в полной исправности, только патронов нет. А к чему она? Солдаты с пушками и то отступают... Но тут же стал укорять самого себя: «То есть, как — к чему винтовка? Какая б ни была война — с пушками, с самолетами,— а без винтовки не обойтись. Она, что ложка: всегда необходима».
Нет, без винтовки никак нельзя!
Дед обошел приземистую копну, опустился на корточки и засунул винтовку под самый низ сена.
Хотел было снова взяться за грабли, да какая там работа! Постоял немного и побрел домой, в Выселки.
Кабинет директора школы в станице Бережной пришелся обер-лейтенанту Хардеру по вкусу. В кабинете осталось все так же, как было: стол, желтое кресло, обитое кожей, стул. Обер-лейтенант удобно развалился в кресле и закурил сигарету. Переезд утомил его. Хотелось отдохнуть, подумать о своем Нейсе, куда, как видно, не скоро придется вернуться.
На столе — телефон, приемник с усеченной шкалой,
Так что, при всем желании, не настроишься на Москву.
Обер-лейтенант повернул ручку, и в комнату ворвался бравурный марш с трескучим барабанным боем. Хардер самодовольно улыбнулся, вытащил из кармана зеркальце. На нею глянуло молодое, чисто выбритое лицо. Под прямым удлиненным носом — светлые усики. Такие же светлые волосы свисают на лоб к переносице. Губы тонкие, жесткие. Типичное немецкое лицо!
В дверь постучали, и Хардер спрятал зеркальце, выключил приемник:
—Войдите!

Отец.

Отец и мать учительствовали, преподавали в уездной гимназии иностранные языки: отец — немецкий, мать — французский и английский. Они были образованными людьми и дали мне хорошее воспитание.
Еще до поступления в институт я свободно разговаривал на немецком, французском и английском языках и сидел уже над переводами Гейне, Бальзака и Шекспира.
Затем уехал в Петербург, поступил в технологический. На первом же курсе стал посещать сходки. Слушал всех, но мало разбирался в спорах большевиков с меньшевиками и как-то случайно, неожиданно для себя, увлекся Бакуниным, изучил Кропоткина и даже читал Прудона.
Маркса я почти не читал, но знал, что он считает гегемоном рабочий класс, который идет к свержению буржуазии, создавая и формируя прежде всего свою партию, крепко спаянную, дисциплинированную. Потом, свергнув буржуазию, строит свое пролетарское государство и укрепляет его диктатурой пролетариата. Где-то далеко, как радужное будущее, Марксу видится бесклассовое социалистическое общество и еще дальше, незримо,— полный коммунизм.
У апостолов анархизма — Бакунина, Кропоткина — все резко противоположно: никаких классов, слоев. Надо полностью разрушить государство — никакого государства, ни теперь, ни позже: оно угнетает, довлеет над свободой личности, ущемляет индивидуумы.
Это было очень увлекательно изложено, и тогда многие молодые люди были крепко увлечены анархизмом.
Уже на четвертом курсе института я попал в группу петербургских анархистов-боевиков. Тут мне понравилось: мы больше всего занимались налетами — «эксами» — на банковских кассиров, и деньги как-то незаметно стали прилипать к моим рукам. Начался разгульный образ жизни.
Это и заставило бросить институт.
Время шло... наступил 1905 год. Люди уходили на баррикады, а мы это использовали по-своему: грабили и ночами кутили в притонах.

Некоторые народности.

Уже в 1921 году X съезд РКП (б) наметил широкую программу культурной революции в национальных республиках и областях. Первой мерой в этом направлении явилось повсеместное открытие школ и кратковременных курсов по ликвидации неграмотности. В национальных районах основывались газеты, журналы, которые становились трибуной новой литературы, способствовали организации писательских кадров.
Вместе с установлением Советской власти национальные литературы вступали в новую эпоху своей истории. И 20-е годы явились для них, как и для русской литературы, временем, когда формировались основы нового творческого метода — социалистического реализма. Передовые писатели разных национальностей радостно приветствовали Октябрь. Они понимали, что пролетарская революция открывает перед всеми народами широчайшие возможности расцвета самобытной культуры. Однако сам процесс созидания новой, советской литературы в разных республиках и областях происходил неодинаково. Он был обусловлен особенностями предшествующего социально-исторического и культурного развития каждой нации.
Некоторые народности должны были создавать свою письменную литературу, так как до революции их художественное самосознание находило выражение только в устном поэтическом творчестве. В таких случаях большую роль в образовании советской литературы поначалу играли народные сказители, певцы — акыны, ашуги. Они выступали первыми пропагандистами революционных идей, взглядов, настроений, воспитателями новых этических и эстетических представлений. Так, в киргизской литературе — одной из самых Молодых среди национальных литератур   Советского Союза — родоначальником Принятая 18 июня 1925 года резолюция ЦК РКП (б) «О политике партии в области художественной литературы» явилась историческим документом, который не только подводил итоги развития молодой советской литературы, но и намечал перспективы ее дальнейшего движения.

Судьба.

Мы собрались в этом зале, который был и остается торжественным свидетелем больших событий в истории советской художественной литературы,— в зале, где раздавался голос Горького,— собрались, чтобы выразить нашу душевную признательность и отдать высокую честь замечательному писателю нашего времени — Михаилу Шолохову в день его шестидесятилетия.
Если биография художника служит коренным руслом его представлений о мире, а это действительно так,— то на житейскую долю Шолохова выпало одно из самых бурных, самых глубоких течений, какое знает социальная революция в России. Где еще бушевали такие штормы, как по землям казачества? Скальные берега из давнего бытового уклада, казалось, устоят под ударами любых волн. И, однако, прибой новой жизни одолел и скалы.
Шолохов был мальчиком, когда на Дону закипела гражданская война. Она стала его училищем и остро отточила в нем волю революционера и в то же время заложенный природой дар художника.
Судьба его в этом смысле из наиболее редких. В восемнадцать лет он уже печатается. В двадцать — выпускает книгу рассказов. Старшему нашему поколению памятно, как встретил читатель в период начального становления советской романистики первый том «Тихого Дона». Его автору в то время исполнилось только двадцать три года. Отклик на роман складывался шумный, радостный, изумленный, временами словно бы даже грозный — пророчества ведь не всегда были радужными. «Что ждет писателя дальше?»—вопрос этот волновал всех. Последовавшее пятилетие принесло с собой одну за другой неожиданности, и каждая из них утверждала, что русская советская литература одарена новым эпическим талантом: за опубликован.

Уборщица.

Уборщица Маковская — бывшая дворянка, владеет тремя языками.
Инструктор отделения АРА Корецкий — дворянин, жил за границей, отбывал наказание за хранение антисоветской литературы.
Зав. автотранспортной секцией Кисляков — бывший крупный домовладелец, имел гараж, жил за границей.
Счетовод Потанин — из дворян, окончил духовную семинарию, судился за антисоветскую деятельность.
Подавальщица в столовой Чугуева — дворянка.
Повариха Юрьева — дворянка, воспитанница Смольного института.
Уборщица Райт — дворянка.
Зав. столовой Сазонов — купец, мукомол.
И, наконец, «мальчик для поручений» Трайнин — дворянин, призывного возраста».
Я откинулся в кресле и изобразил удовлетворение.
—Вот, посмотрите еще шоферов, тоже набранных не-посредственно нами,— предложил Андерс.
Читаю анкеты шоферов:
«Шиманец Франц, литовец, побывал во многих странах Европы. В России совершил уголовное преступление.
Фельдман, латыш, до 1913 года жил в Турции, в войну с Германией жил в Австро-Венгрии и Германии. На вопрос о подданстве Фельдман ответил: «австро-венгерское».

Конторщик.

Я прочел циркуляр Самарского губисполкома, где всем советским властям предлагалось оказывать АРА максимальное содействие.
— Мы их держим крепко,— Шафрот показал сжатый Позже я в этом убедился.
От обильного угощения я отказался, от коктейлей — тоже и заявил о своем желании немедленно приступить к ознакомлению с аппаратом АРА. Спросил:
—Выполняются ли вами инструкции господина Хаскеля о подборе особо надежных сотрудников? Не просочился ли кто? Сами понимаете...
Шафрот с апломбом заявил:
—Капитан Андерс занимается у меня контрразведкой, и, как русские говорят, «у него муха не проскочит». Но Джон Лерс, когда я был в Москве, рекомендовал вас как опытного разведчика. Проверьте сами... Почерк ВЧК, не сомневаюсь, вам лучше знаком.
Я не остался в долгу и заметил:
—Четыре года быть в подполье и не попасть в ВЧК — это действительно прибавляет опыта.
Андерс принес мне пачку анкет сотрудников, внимательно читаю их:
«Конторщик АРА Лузин — выходец из дворян, окончил гимназию, был судим за дезертирство из Красной Армии.