Через то же оконце.

Его маленькое скуластое лицо иногда приникало к четырехугольному отверстию: он пытался разглядеть в темноте сына. Семен видел, что щека и рот его неестественно вздулись и посинели. Вероятно, это было делом тяжелого кулака старосты, объяснившего ему, чего именно можно достигнуть, замышляя жаловаться государю.
Тонко, как ночная птица, вскрикивала мать, и, испуганно всхлипывая, толкались около нее младшие братья. Через то же оконце в ярком свете месяца Семен видел всех своих близких, и они уже казались ему далекими и отделенными от него навсегда.
С этой ночи началась новая жизнь, похожая на тягостный сон.
О солдатской жизни рассказывали много страшного. Семен слышал, что солдат забивали насмерть палками, гоняли сквозь строй. И слабейшие из них потом чахли и умирали в госпиталях.
Оказалось, и добраться до места службы было нелегко. Командир, который вел партию рекрутов на юг, не был даже особенно свиреп. Он говорил, что во время сражения турки прострелили ему ногу и с тех пор она у него подламывается при ходьбе.

У него были.

Это именно у вас, тыловиков. Я понимаю, чем это пахнет. — Агеев, заложив руки за спину, ходил из угла в угол.— Молодежь вы! Вы даже не представляете себе, что такое война. Вам все подвиги одни мерещатся. А не хотите ли двое суток, не вставая, под огнем пролежать?— визгливо выкрикнул он, вдруг остановившись перед улица Алешей, забыв про женщин. Холеное лицо его исказилось откровенным страхом.
Алеша так резко и неожиданно поднялся со стула, что почти столкнулся грудью с Агеевым. У него были сосредоточенно-злые глаза.
Анна Ивановна тихо ахнула, ей показалось — сейчас произойдет нечто вроде драки.
Агеев попятился, растерянно улыбнулся.
Алеша держал руки за спиной, крепко сплетя пальцы и не желая замечать улыбки Агеева.
— Почему вы помните только о фашистских танках?— угрожающе спросил Алексей.— Почему вы смеет забывать, что еще под Минском против танков вышли люди с бутылками, крикнули: «Коммунист сильнее танка!»— начали жечь эти проклятые машины? Вы забыли об этом... В фонд обороны по одной только Москве собрано больше тридцати миллионов — и это забыли?
— Ну как же можно забыть, — торопливо ответил Агеев.
Он опомнился, извинился, попробовал пошутить, но веселья не получилось. Тогда он попрощался и ушел.
Скоро объявили вторую за ночь тревогу. Ни Анна Ивановна, ни Кира давно уже не ходили в убежище. Только тушили свет да распахивали окно, чтобы не вылетели стекла. Предметы, потеряв в сумраке четкие контуры, тревожно колыхались в слабых отблесках света, беспокойно вспыхивающего в квадрате окна.