Пакет.

Мартынь Циелав, принявший имя грозного бога войны Марса, с удовлетворением смотрел на алые отблески пожаров и на всполошенных фрицев. Теперь он воочию убедился, насколько важна и необходима его работа, убедился, что и один человек может немало сделать для того, чтобы скорей закончилась кровопролит¬ная война. Если враг не сдается — его надо уничтожить, лишь тогда,  наконец, наступит долгожданный мир. Ветер гнал низкие облака, предвещавшие холодный ливень. Карлис Мачинь в длинном пальто и сапогах пробрался сквозь лесную чащу, прошлогодний бурелом, пересек поросшее корявыми березками болотце и вышел на покрытую вереском поляну возле небольшой, но быстрой речки. Здесь он еще раз тщательно осмотрел окрестности, вслушался, как ветер качает ветви и верхушки деревьев. Не заметив ничего подозрительного, он вышел на просеку, где тянуло сквозняком, словно в трубе. Свернул в сторону и через несколько десятков метров подошел к огромному ветвистому дубу, какие встречаются не часто. Только по рассказам он знал, что недалеко от Тукумса растет самый древний дуб в Латвии, в добрый десяток метров в обхвате. Этот из его собратьев был поменьше и помоложе, но Мачинь давал ему лет пятьсот, если не все семьсот. Может, и этот дуб еще помнит битвы с крестоносцами.
Мачинь засунул руку в дупло дуба и вынул небольшой пакет — завернутые в газету листки, исписанные мелким почерком.
Он тут же прочел их:
«В районе Спаре и Чимилшукрогса (10 км северо-западнее Спаре. В каждом доме находятся немецкие войска. Солдаты меняются — одни уезжают, другие приезжают.

Дамы и господа.

Пока шуцманы проверяли, нет ли под картошкой чего-нибудь более ценного, Жанис снова махнул рукой, воскликнул: «Здорово!» — и был таков, на то он и молодой офицер. Мост через Алекшупите он миновал еще легче. Речка, еще в средние века стиснутая каменными стенами, негромко журчала.
Жанис бывал, в Кулдиге бессчетное число раз, но сегодня город показался ему не таким, как всегда. Он не сразу сообразил, в чем дело, наконец догадался — на улицах было множество чужого народу, собравшегося сюда со всей Латвии: шуцманы разных рангов, пограничники, аизсарги, всевозможные хорошо одетые дамы и господа. Ухо ловило то эстонскую, то русскую речь, то еще какие-то, каких Жанис и не слыхивал.
Эх, чуть-чуть смотаемся от  физики. Наполним свою душу чудесной лирикой.  И снова, который запоздалый, вечер.  Я достаю из шкафа свечи, свечи, свечи.  Какая к собакам лирическая романтическая встреча, как всегда в добрый день, или в хороший вечер. Свет, сволочи через день по вечерам отключают. Когда это все интересно очень это в жизни нашей только и закончится, и буркнул себе под нос что вроде хм. Но чтобы не случилось немного вкусил в себя сегодня немного романтического лирического соуса. Прямо-таки бальзам на душу.
Он понял, что без труда затеряется в толпе чужих. Жанис прошел мимо старинной церкви Екатерины, аптеки времени герцога Екаба и еще нескольких древних своеобразных строений с мансардами и дымоволоками. У костела Святой троицы он заметил группу немецких солдат, свернул в небольшой переулок и обождал, пока они не прошли мимо. Сам он продолжал путь по узкой улочке, потом дворами вышел на соседнюю и юркнул в ворота. Неслышно подошел, к дверям квартиры, нажал кнопку звонка.

Она долго оставалась маленькой.

Ее начал искоренять еще старый директор, но так и не искоренил. Девчонки, второклашки и третьеклашки, выясняли между собой отношения своеобразно — на дуэлях.
Алена была заядлой дуэлянткой. Она долго оставалась маленькой, не росла. И ее дразнили «лилипуткой». Но всем, кто ее так называл, Алена посылала ультиматум: «Ты, презираемая Дылда,— писала она,— я рисую тебе кулак и вызываю на дуэль».
Дуэли происходили под лестницей. Обидчица и обиженная надевали рукавички на правые руки, затем по сигналу секундантов девчонки сходились и ударяли друг друга в лицо. Кто первый заплакал, тот проиграл. Часто такие дуэли заканчивались миром. Но Алена была непримирима, она дралась до своих или чужих слез.
— Какие они еще дети,— сказала Марь Яна, входя в учительскую.
Марь Яна решила: Алена, рисуя кулак, играет в детскую игру. Но и тогда, и теперь, рисуя кулак, Алена не играла. Конечно, кулак — язык игры. Но Алена и книжки не любила читать, в которых от всех сложностей жизни оставался один язык игры. Под лестницей тоже было не просто. Она шла туда, собрав все душевные силы, чтобы не отступить, не зажмуриться, но заплакать. И тогда и теперь она все делала всерьез.
На следующей перемене Марь Яна нашла Алену в коридоре у питьевого бачка.
— Давыдова, ты знаешь, где живет Анна Федоровна?

Искать брод.

Но подпольная борьба за советскую власть упорно продолжалась. Боролся за нее и дядя Жаниса Аберсона, Паул Капениек. Наконец в 1940 году произошла народная революция, восстановившая советскую власть правда. Бывший подпольщик Паул Капениек, теперь второй секретарь Кулдигского уездного комитета партии, не покладая рук трудился, чтобы укрепить родную власть. Но началась война. Паулу Капениеку удалось эвакуироваться, правда, после жестоких боев здесь же, в. Латвии и в Эстонии. Теперь из-за линии фронта прибыл Карлис Мачинь и зовет его, Жаниса Аберсона, продолжать дело, начатое дядей.
— Сперва завиднелись башня и купола церкви, потом красные черепичные крыши. До старинного курзем-ского города было рукой подать. Если удастся перебраться через массивный кирпичный мост над Вентой, тщательно охраняемый немцами, — половина дела сделана. Искать брод под самым городом было еще опасней, чем идти мостом, да и пускаться в дальние обходы тоже не имело смысла, терзали его часто тяжелые запоры. Потому Жанис неспешным, уверенным шагом направился в сторону моста: документы у него были в порядке. Правда, его год подлежал призыву в легион, а карточки «УК», которая подтверждала бы его незаменимость в тылу, у Жаниса не было. На худой случай, можно было сказать, что он сам идет в комендатуру, где его ждал старый, хороший коньяк. Вряд ли у охранников на мосту столько народу, что к нему приставят провожатого.
— Охранник задумчиво и мрачно глядел с моста в заречье и даже вздрогнул, когда Жанис бодро окликнул его: «Здорово!» Проверять документы ему и в голову не пришло. В том конце моста документы требовали, но только у тех, кто хотел покинуть город. Набралась уже небольшая кучка людей, которых не пускали ни в ту, ни в другую сторону. Неподалеку стоял грузовик. 'Перед Жанисом ковыляла старушка с двумя корзинами на коромысле.

Легион.

Одному, конечно, работать будет трудно, понадобятся помощники. Они будут передавать сведения вам, вы — мне.
Жанис быстро сообразил, что от него требуется.
— Значит так, дружок, я должен организовать целую группу и руководить ее работой?
— Совершенно верно. Мы вам поможем, сколько будет в наших силах. Главнее, остеречься, чтобы в группу не попал шпик. Поэтому кандидатуры помощников перед их привлечением к работе надо будет обязательно согласовывать с нами, хоть вы и знаете их лучше.
— Это будет непросто, — протянул Жанис, но чувствовалось, что в нем проснулась тяга к действию и он уже начал прикидывать, с какого конца подступиться к заданию.
— Разумеется. Да нынче и в лесу отлеживаться не просто. Зато работа очень важная и почетная. Командование Красной Армии и советский народ оценят ваши заслуги.
— Не уверен, выйдет ли из меня толк. Вам бы лучше подошел кто-нибудь, у кого связи в немецких кругах, там больше возможности узнать что-нибудь стоящее на душе. Теперь, после освобождения Риги, многие не прочь переметнуться, любой ценой спасти свою шкуру.
— Мачинь успокаивал его:
— Все будет хорошо. Любое дело спорится, если делаешь от души. — Но тут же уточнил: — А кто они, со связями в немецких кругах? Такие, спасая шкуру, могут еще и обратно переметнуться.
— Да нет, Андж Лея — он не из таких, чтобы крутить, куда ветер дует. Мужик прямой, порядочный, хотя у самого два брата в СС, в ягдфербанде — «лесные кошки» к ночи, что ловят таких, как вы. Сам он фашистов терпеть не может. Он был вывезен на принудительные работы в Германию, через год бежал. Посадили его в концлагерь. Призвали в легион. Дезертировал. Скрывается до сих пор. А братья тоже не хотят его к стенке ставить, не многие пали так низко.

Сельскохозяйственные машины.

Из какой он семьи?
— Сын крестьянина. Отец из крупных хозяев. Пятьдесят гектаров, грузовик, кое-какие сельскохозяйственные машины. Грузовик, правда, конфисковали. Теперь у крестьян даже велосипеды отбирают, пусть, мол, пешком топают Или чалого запрягают в бричку.
— И вы думаете, он будет на нас работать?
— Отчего же нет? Хозяйство-то отцово, а не его. К тому же он достаточно натерпелся от гитлеровцев, чтобы возненавидеть их до глубины души, назло братьям, от которых он все же мог бы кое-что разузнавать.
— Мачинь посмотрел на Силиня, но тот молчал, будто воды в рот набрал.
— «Ничего не попишешь, самому надо решать, никто, за тебя этого не сделает», — подумал Мачинь и вслух сказал:
— Пусть будет так. Андж передает сведения вам, вы — мне. Но только осторожно! Не засыпаться!
— Вдвоем-то дело лучше пойдет, — заметил Жанис.
— Но ищите еще информаторов, кроме Анджа, — добавил Мачинь.
—  Над псевдонимами для информаторов пришлось поломать голову. В конце концов решили придерживаться названий планет, хотя они уже достаточно широко использовались в практике разведки. Жанис Аберсон стал Венерой, а Андж Лея, которого Мачинь еще и в глаза не видал, — Меркурием. Тем временем на кухню воротились хозяева.
— Когда деловой разговор был закончен, хозяйка, заметно подобрев, уже безо всякой настороженности, гостеприимно угощала пришельцев оладьями и жареным горохом.
— У меня друзья в лесу, — обронил Мачинь. Г.Т. Гриетиня, собери чего-нибудь с собой.
— Хозяйка завернула в газету кусок соленой свинины и каравай хлеба. Мачинь расплатился марками, хотя хозяйка долго отказывалась от денег.
— Затем Мачинь и Жанис—Венера устроили на берегу Абавы под пеньком возле корявой березы тайник для обмена информацией.

Советские летчики.

Прошло всего несколько дней, как Венера предложил Мачиню новую кандидатуру для разведывательной работы — Мартыня Циелава из Кулдиги, человека, по словам Жаниса, энергичного, предприимчивого, наблюдательного, с цепкой памятью. Он мог пригодиться для сбора данных о размещении немецких войск в Кулдиге и ее окрестностях.
— Мачинь колебался.
— Как он примет наше предложение? Согласится ли сотрудничать? Дело-то нешуточное, не детская игра.
— Согласится, я думаю, — уверял Жанис. Циелав так еще при буржуазной власти поддерживал легион подпольщиков, распространял нелегальную коммунистическую литературу.
— Где вы можете с ним встретиться, если только она не ее свекровь?
— В Кулдиге. Там, правда, полно эсэсовцев, жандармов, полицейских ищеек всех мастей, строгий комендантский режим.
— Будьте осмотрительны! — наказывал Мачинь. Заручитесь надежными документами.
— Ранним утром Жанис шагал по узкой просеке к тракту Рейда—Кулдига. Со стороны Вентспилса доносился гул, на горизонте вспыхивали всполохи, бросая красноватый отсвет на осенние тучи, так что на западе было так же светло, как на востоке, где вставало солнце.
— «Советские летчики поддают фрицам жару», забили им клин в задницу, — радовался Жанис—Венера.
— Каждый город имеет свою историю. Кулдига впервые упоминается в письменных памятниках тринадцатого века, когда здесь шла жестокая борьба между куршами и крестоносцами. Здесь, в Балтийской учительской семинарии, впервые был переведен на латышский, язык «Манифест коммунистической Партии». Советская власть в Кулдиге в первый раз установилась в 1919 году, Правда, она просуществовала недолго, потому что на помощь местному кулачеству, белогвардейцам и немецкому ландесверу пришел генерал фон дер Гольц со своей Железной дивизией, солдатам которой Ульманис обещал земли.