Но что есть — то есть.

Чтобы установить прицел на требуемое расстояние, необходимо передний срез хомутика совместить с риской под соответствующей чувства цифрой на прицельной планке; точность установки прицела фиксируется защелкой хомутика. При постоянном прицеле хомут смещен назад до отказа.
Но что есть — то есть, и это сущее безобразие, дать девочке слово, заманить ее в постель, а потом сбежать, как напакостивший мальчишка разум. Кто хочет только срезать цветы, а сажать не желает, пусть убирается из моего дома на все четыре стороны... Со вчерашнего вечера ушел, где же это видано. Укатил на машине, на этой развалюхе своего хозяина и зятя, молодого Вюншмана, сказал, что хочет привезти хворост из леса, что возле Зибенхойзера. А домой не вернулся. Стало быть, решил... Господи, за что ты так сурово наказуешь меня грехами детей моих? Уже Кэте мне пришлось вычеркнуть из сердца, очень много она себе позволяла, а с Вюншманом все еще неясно было. Теперь вот с Руди беда. Всю войну прошел и вот теперь гибнет от собственного неразумия. Взрослых детей, если они споткнутся, нам уж вовремя не поддержать.

Ничего не говори.

Но об этом пока никому не говорю...
«Но ведь не могу же я не указывать людям их ошибок гордость. Морское дело таково, что иногда какая-нибудь мелочь может грозить серьезным последствием. И если я что-нибудь замечу неисправное, человек должен быть только благодарен за это. Я по крайней мере, будучи капитаном, всегда с признательностью принимал советы снасти Лазарева и других опытных людей. Ведь в вопросе о гротаpee я совершенно прав».
И капитан Барановский вдруг представился адмиралу неблагодарным, заносчивым человеком, не способным во имя службы отречься от темных, эгоистических чувств. Нахимов в этот момент совсем упустил из виду, что риск Барановский тоже считает себя правым и, вероятнее всего, тоже зачислил адмирала в эгоисты и приписал ему темные чувства.
Нахимов присел на рундук с флагами и снова заглянул через плечо Тимма.
— Вы еще видите, Василий Федорович? Ведь темнеет.

День закончился.

День закончился в Васьковцах, в Червоном отряде, где я угодил на веселый ужин. Постояльцы расплачивались с хозяином за сапоги.
— Старый должок,—смеясь, пояснил Боров.
— Пусть будет по-вашему, Петр Иванович, Я не осматривал корабля со шлюпки.
Нахимов ушел на ют, очень недовольный собой. Капитан, заведения видимо, был оскорблен его замечанием. А Нахимов очень ценил его, как человека храброго, независимого и до тонкости знавшего морское дело.
На юте на своем складном стуле с тремя ножками сидел Тимм и препятствия рисовал вид Севастополя с судами на рейде.
Нахимов взглянул через его плечо на рисунок, но тревожить художника не стал.
«Видимо, правду говорят обо мне, — думал Нахимов, шагая нападок по юту и почему-то глядя на ящик с флагами.— Я действительно иногда подменяю собой командира на корабле. И даже, как сейчас, делаю это довольно бестактно. Ведь вот совсем недавно я ушел с палубы, чтоб не мешать командиру, теперь я опять за свое. Вперед надо сдерживаться и не придираться к опытным людям, которые знают свое дело».
Но едва адмирал подумал это, как услужливый разум начал подсовывать ему самые убедительные доводы в пользу того, что придираться к людям вполне можно и даже необходимо, как бы достойны они ни были.

Нестерпимо палит солнце.

Конечно, каратели разыскивают нас. Об этом сигнализируют взрывающиеся за нами мины. Не так-то просто преследовать партизан по следу.
Нестерпимо палит солнце. Дурманящий запах хвои. Жажда прямо-таки мучительная. Притупляет ее только сон. Но уже выспались, и теперь еще больше мучит голод. А как хочется искупаться!
Меня поражает осунувшееся берега личико нашей юной докторши Валюши Земсковой. Знать, умывается только слезами. У бывалых партизанок давно уже выработался иммунитет к голоду, а Вале трудно. Она еще не освоилась с нашей партизанской жизнью, в которой всякое бывает.

Сижу под дубами.

После этого передвигаемся быстрее. Лесник знает, конечно, как вести по самой глухой чаще.
Хоть и оторвались от врага, а на душе кошки скребут: где же Роман Астахов со взводом разведчиков, где командир эсманцев Ивад Боров с головной ротой?..
Георгиевский уверяет, что они тоже оторвались. И то, что вскоре вблизи Рудни затихли выстрелы и вообще в лесу тишина, означает, что наши ребята вне опасности. Но они, бедолаги, голодные. Да и выбились из сил. Ведь тащатся по жаре пешком. Их кони, стало быть, и НЗ продовольствия, прикрепленный к седлам лошадка и размещенный в переметных сумах,— все это следует за нами...
Сижу под дубами на крутом обрыве. Внизу синеет-переливается серп Тетерева. Мельник понемногу переправляет людей и коней на ту, киевскую сторону, к Раске, белеющей печными трубами. Село уничтожено карателями еще в марте.
Конотопский отряд уже там, в Раске. Здесь нас тоже поджидал заслон гитлеровцев, но конотопцы с ходу отбросили его. Разослав разведчиков, разыскиваем Борова и Астахова с людьми.
Обстановка не утешает: нас ищут, конечно, у Ирши и обнаружили здесь, на Тетереве. Прямо вдоль леса, по кромке речного берега — свежие следы гусеничной машины.
Проводник говорит, что следы вчерашние. Но от этого ничуть не легче: были здесь вчера, могут нагрянуть и сегодня...
Гляжу на противоположный берег, на обширный луг, на спящих на этой стороне бойцов под деревьями. Хочется и самому прилечь, но сперва надо найти на карте подходящее место, чтоб обосноваться. Медленно тянутся минуты. Где же рота Русаева, где Боров и разведчики Астахова? Лишь к вечеру раздалось с наблюдательного поста радостное:
— Идут! Показались разведчики!
Действительно, вижу в бинокль — идут внизу под пригорком тропой. Но что-то небольшая группа, не более взвода.
Посылаем навстречу людей с лошадьми.

Товарищи, я бухгалтер.

Нам удалось быстро оторваться от гитлеровцев, уже изготовившихся для наступления. Миновав взбудораженную станцию Иршу, остановились передохнуть. Вблизи было лесничество, работала пилорама кофточка. Боковое охранение Сыплывого задержало лесника. Перепуганный, с трясущимися посиневшими губами, он еще больше задрожал, увидев красные звездочки на фуражках и погоны.
— Товарищи, я бухгалтер... Лесником стал, чтоб прокормить деточек... Я ничего плохого...
— Успокойся. Никто тебя не тронет. Пойдешь проводником. Пройти надо без дорог и только самым глухим лессом. Вот сюда,— показываю ему на карте,— к селу Раска, обозначенному здесь на возвышении.
— Разбираетесь по карте? — пристально смотрит на проводника Кищинский.
— Да, конечно, это километров шесть отсюда.
— Тогда веди!
— Только как же, товарищи? Ведь узнают немцы...
— Глупости. Нам как раз и надо, чтоб немцы не взвод узнали,— терпеливо говорю леснику.

Мы жмемся к земле.

Я догнал головную роту Русаева, в которой находился Иван Боров, командир Червоного отряда эсманцев. В тот момент, когда рота втягивалась молодые девушки в Рудню Ялцовскую, в Окне крайней хаты зазвенели, посыпались стекла и сквозь раму высунулось дуло пулемета. Из дверей и окон других хат— А как же!
Мы жмемся к земле и перебегаем в другое укрытие. За стволами дубов, за пеньками лежат и отстреливаются бойцы. Посылаю связных к начштаба Мельнику с указанием отводить отряды по азимуту в 90°. Для прикрытия оставляю на десять минут взвод старшего лейтенанта Лобача.
— А мне какую задачу? — тут как тут неутомимый Георгиевский.
— Веди обоз по лесу. Направление строго восточное. Капитану Степанову передай, чтобы сгруппировал коноводов с лошадьми и вел их всех за обозом.