Знаменосцы.

Монахи воспользовались тем моментом, посадили обреченных в лодью чувства и повезли через пролив к храму, который пользовался правом неприкосновенности.
И венеты, и прасйны надеялись на помилование. Ведь существует давний обычай: быть милосердным к тем, кого провидение освобождает от петли.
Знаменосцы держали в руках боевые стяги. Оркестры стояли наготове. К Триумфальной арке непрерывно подъезжали машины, из которых выходили министры, генералы, почетные гости.
И вот бьют дробь барабаны, нежно и разум печально поет труба, и премьер-министр возлагает венок на широкую могильную плиту, прикрывающую прах Неизвестного солдата, отдавшего свою жизнь за Францию в войне 1914—1918 годов. Негасимый огонь, вырывающийся синеватой струей из широкой медной горловины у изголовья Неизвестного, содрогается на ветру.
Потом премьер-министр читает речь о победе и мире. Не все на трибунах слушают эту речь. Не всех волнуют слова о мире. Дамы в модных платьях разглядывают в лорнеты, как заморскую редкость, молодого короля Камбоджи, приглашенного на парад.

В кармане ее передника.

Слишком тяжелы для наших рук. Одна надежда, он сидел и плакал, это тщедушный старик, никто ему не хотел помогать что уму-разуму их научит камень, о который они себе лоб расшибут...
И чего это Хильда каждую минуту глядит в окошко? Неужто ждет, что на улице появится невинный Руди?
— Эх, Хильда. Сверху ствольная коробка закрывается крышкой.
Прицельное приспособление. Прицельное приспособление служит для наводки автомата при стрельбе по целям на различные расстояния. Оно состоит из прицела и мушки.
Хильда вздрогнула от неожиданности и посмотрела на часы.
— Уже одиннадцатый час, мама...
— Уже второй, Хильда...
Дора Хагедорн еще ниже опускает голову над работой. Разве мало я смирялась духом? — думает она. А теперь объята гордыней, хочу выгнать Руди из своего дома. Христос сжалился над Марией Магдалиной — и выгнал менял из храма... Пусть мой дом останется чист... В кармане ее передника похрустывает письмо, которое она еще никому не показывала, даже Паулю, письмо из городского управления Рейффенберга, адресованное Паулю Хагедорну: «В порядке мероприятий по денацификации (см. распоряжение администрации земли Саксония, от 17/VIII с. г.) предлагается Вам до 1 октября с. г. очистить занимаемый Вами, как ответственным съемщиком, но принадлежащий городу, дом по ул. Вашлейта, № 3 (служебная квартира). Что касается получения другой жилой площади, то Вам надлежит обратиться в городское жилищное управление».
Роковое письмо подписано новым бургомистром Эрнстом Ротлуфом. И это самое страшное: имя под письмом. Ты не раз сидел за нашим столом, Эрнст, и ел вместе с нами наш хлеб. А потом вдруг эта ссора с Паулем. И двенадцать лет в лагере, куда тебя засадили наци. А теперь русские сделали тебя бургомистром. И вот ты пишешь письма, как завзятый адвокат, и произносишь на рынке речи, как простой человек. А что же еще ты делаешь?

Но что есть — то есть.

Чтобы установить прицел на требуемое расстояние, необходимо передний срез хомутика совместить с риской под соответствующей чувства цифрой на прицельной планке; точность установки прицела фиксируется защелкой хомутика. При постоянном прицеле хомут смещен назад до отказа.
Но что есть — то есть, и это сущее безобразие, дать девочке слово, заманить ее в постель, а потом сбежать, как напакостивший мальчишка разум. Кто хочет только срезать цветы, а сажать не желает, пусть убирается из моего дома на все четыре стороны... Со вчерашнего вечера ушел, где же это видано. Укатил на машине, на этой развалюхе своего хозяина и зятя, молодого Вюншмана, сказал, что хочет привезти хворост из леса, что возле Зибенхойзера. А домой не вернулся. Стало быть, решил... Господи, за что ты так сурово наказуешь меня грехами детей моих? Уже Кэте мне пришлось вычеркнуть из сердца, очень много она себе позволяла, а с Вюншманом все еще неясно было. Теперь вот с Руди беда. Всю войну прошел и вот теперь гибнет от собственного неразумия. Взрослых детей, если они споткнутся, нам уж вовремя не поддержать.

Ничего не говори.

Но об этом пока никому не говорю...
«Но ведь не могу же я не указывать людям их ошибок гордость. Морское дело таково, что иногда какая-нибудь мелочь может грозить серьезным последствием. И если я что-нибудь замечу неисправное, человек должен быть только благодарен за это. Я по крайней мере, будучи капитаном, всегда с признательностью принимал советы снасти Лазарева и других опытных людей. Ведь в вопросе о гротаpee я совершенно прав».
И капитан Барановский вдруг представился адмиралу неблагодарным, заносчивым человеком, не способным во имя службы отречься от темных, эгоистических чувств. Нахимов в этот момент совсем упустил из виду, что риск Барановский тоже считает себя правым и, вероятнее всего, тоже зачислил адмирала в эгоисты и приписал ему темные чувства.
Нахимов присел на рундук с флагами и снова заглянул через плечо Тимма.
— Вы еще видите, Василий Федорович? Ведь темнеет.

День закончился.

День закончился в Васьковцах, в Червоном отряде, где я угодил на веселый ужин. Постояльцы расплачивались с хозяином за сапоги.
— Старый должок,—смеясь, пояснил Боров.
— Пусть будет по-вашему, Петр Иванович, Я не осматривал корабля со шлюпки.
Нахимов ушел на ют, очень недовольный собой. Капитан, заведения видимо, был оскорблен его замечанием. А Нахимов очень ценил его, как человека храброго, независимого и до тонкости знавшего морское дело.
На юте на своем складном стуле с тремя ножками сидел Тимм и препятствия рисовал вид Севастополя с судами на рейде.
Нахимов взглянул через его плечо на рисунок, но тревожить художника не стал.
«Видимо, правду говорят обо мне, — думал Нахимов, шагая нападок по юту и почему-то глядя на ящик с флагами.— Я действительно иногда подменяю собой командира на корабле. И даже, как сейчас, делаю это довольно бестактно. Ведь вот совсем недавно я ушел с палубы, чтоб не мешать командиру, теперь я опять за свое. Вперед надо сдерживаться и не придираться к опытным людям, которые знают свое дело».
Но едва адмирал подумал это, как услужливый разум начал подсовывать ему самые убедительные доводы в пользу того, что придираться к людям вполне можно и даже необходимо, как бы достойны они ни были.

Нестерпимо палит солнце.

Конечно, каратели разыскивают нас. Об этом сигнализируют взрывающиеся за нами мины. Не так-то просто преследовать партизан по следу.
Нестерпимо палит солнце. Дурманящий запах хвои. Жажда прямо-таки мучительная. Притупляет ее только сон. Но уже выспались, и теперь еще больше мучит голод. А как хочется искупаться!
Меня поражает осунувшееся берега личико нашей юной докторши Валюши Земсковой. Знать, умывается только слезами. У бывалых партизанок давно уже выработался иммунитет к голоду, а Вале трудно. Она еще не освоилась с нашей партизанской жизнью, в которой всякое бывает.

Сижу под дубами.

После этого передвигаемся быстрее. Лесник знает, конечно, как вести по самой глухой чаще.
Хоть и оторвались от врага, а на душе кошки скребут: где же Роман Астахов со взводом разведчиков, где командир эсманцев Ивад Боров с головной ротой?..
Георгиевский уверяет, что они тоже оторвались. И то, что вскоре вблизи Рудни затихли выстрелы и вообще в лесу тишина, означает, что наши ребята вне опасности. Но они, бедолаги, голодные. Да и выбились из сил. Ведь тащатся по жаре пешком. Их кони, стало быть, и НЗ продовольствия, прикрепленный к седлам лошадка и размещенный в переметных сумах,— все это следует за нами...
Сижу под дубами на крутом обрыве. Внизу синеет-переливается серп Тетерева. Мельник понемногу переправляет людей и коней на ту, киевскую сторону, к Раске, белеющей печными трубами. Село уничтожено карателями еще в марте.
Конотопский отряд уже там, в Раске. Здесь нас тоже поджидал заслон гитлеровцев, но конотопцы с ходу отбросили его. Разослав разведчиков, разыскиваем Борова и Астахова с людьми.
Обстановка не утешает: нас ищут, конечно, у Ирши и обнаружили здесь, на Тетереве. Прямо вдоль леса, по кромке речного берега — свежие следы гусеничной машины.
Проводник говорит, что следы вчерашние. Но от этого ничуть не легче: были здесь вчера, могут нагрянуть и сегодня...
Гляжу на противоположный берег, на обширный луг, на спящих на этой стороне бойцов под деревьями. Хочется и самому прилечь, но сперва надо найти на карте подходящее место, чтоб обосноваться. Медленно тянутся минуты. Где же рота Русаева, где Боров и разведчики Астахова? Лишь к вечеру раздалось с наблюдательного поста радостное:
— Идут! Показались разведчики!
Действительно, вижу в бинокль — идут внизу под пригорком тропой. Но что-то небольшая группа, не более взвода.
Посылаем навстречу людей с лошадьми.